jnike_07 (jnike_07) wrote,
jnike_07
jnike_07

Category:

НОЧЬ ПЕРЕД МАРШ-БРОСКОМ

      Всю долгую пыточную дорогу от летнего лагеря медиков, спрятавшегося в высокогорье, до нависшего над равниной водохранилища Гришик пел, удивляя мрачного Пончика безудержным полетом вдохновения и бездонным репертуаром. Отяжелевшие от вечности горы одобрительно стонали, аплодируя вслед куплету срывавшимся в ущелье камнепадом. Все,все завороженно слушали барда. Кроме его соратника.
     Второй путник, отрешенный от причин веселья, сосредоточенно контролировал шагомер. Попробуй отвлекись на пересеченной местности! Это только Гришик мог резво передвигаться, без устали петь и ловить приятные мгновения одновременно. Пончик же исподволь раздражался гришикиными примитивными песенками, хриплым фальцетом, отсутствием тонкого слуха, неожиданными ходами, контрапунктами, козлиными прыжками и соловьиными переливами. И вообще его неоправданно радостным настроением.
     Казалось, что самобытный потомок Орфея запел, едва успев выбраться из пеленок. Его хмурый спутник вновь прервал прощупывание опасного спуска и, отвлекаясь, вспомнил гришикиного папика, мысленно пожелав ему крепкого здоровья и долгих лет жизни. Какой талантище родил!
     Растворись во мне идиллией,
     Паром облачным протравь,
     Не по небу проходили мы,
     А по бритвам нежных трав...
    Ну, вот, наконец, странная парочка выбралась на чаемое шоссе. Экзальтированный Гришик перевел дух, потирая вчерашний синяк. Открывшаяся взору панорама не предвещала легкой прогулки. Змеился серый серпантин, спирально снижаясь от угрожавших почти отвесных гор. Сочные тучки роились по нависшему небосводу. Уже давно рассвело, и Гришик с Пончиком жаждали окунуться в первые неотраженные лучи солнца, чтобы сказать ему: "Будем жить!"
     Если бы дорога до цели была прямой, как легко было бы подчинить ее глазомеру, обманув тем самым пугливые ноги! На транспорт надежды не было. Хоть бы один автобус заблудился. А навстречу - как назло - неслись лихие мотоциклисты с люльками, дивясь повернутыми головами на чужаков, один из которых распевал:
     Как рождается песня?
     Очумелая, дикая,
     По чужой дороге летящая,
     Неумелая, с гиканьем,
     Горячит, но ледащая.
     Из глотка воды,
     Твоего локтя
     Моего ребра
     И семейных праздников Духа.
     - Эх, сейчас бы картошечку жареную с легким супчиком навернуть,- размышлял о наболевшем Пончик.
     - Братан, а тяжелую плюху кирзовым сапогом с победитовой подковкой по зубам тебе не хочется? А чайка с дустиком тебе не хо-хо? А компотика с кусковым хлорофосом? Уже наелся?
     Его упитанный товарищ промолчал.
     Гришик, по жизни хромавший в теоретических вопросах, в перерывах между песнями однако сообразил, что гипотенуза короче двух катетов, и предложил:
     - Ну, что, сделаем ход конем?
     - Пифагор ты наш, горный,- съерничал Пончик,- мстя за испорченный аппетит.
    По прямой до водохранилища действительно было недалеко. Вот оно раскинулось, как на ладони. Щоссейные выкрутасы удлиняли дорогу в пять раз. Но скептический Пончик, опираясь на опыт предыдущих поколений, погубленных большими скачками, с подозрением относился ко всем этим многоходовым операциям. Он вспомнил, как впервые увиделся и познакомился с будущим бардом на подготовительных курсах университета, куда афганец Гришик заявился в десантной форме и с орденом Красной звезды.
    Герой подошел к Пончику, руководствуясь импульсами интуиции, и начал рассказывать в лицах и интонациях, какой у него был легендарный дедушка:
     - Ты знаешь, какой у меня был дедушка? Абрек, заур, дашнак. У него маузер был 38-го калибра. Он его всегда с собой таскал. Муху на лету подбивал. А, кстати, где ты сейчас живешь? У бабушки? Вот и отлично, я думаю,- с тобой мы великолепно уживемся. У меня друг был, в Герате погиб, очень на тебя похож. Такой же сильный и смелый. Я любил его как брата. Даже больше. Ему гранатометом голову оторвало. На моих глазах скончался. Сын родится,- его именем назову.
     - Я сам живу на данный момент,- продолжал фонтанирующий абитуриент,- у тети Соник, вах, как она меня любит. Тетушка меня, конечно, не отпустит жить к тебе, но мужчине лучше квартировать с мужчиной. Я сегодня к тебе перееду.
     Вечером решительный Гришик со своим новоиспеченным другом поехал к тете Соник за скарбом. Несмотря на настояйчивые звонки, дверь долго никто не открывал. Наконец в утробе квартиры послышался булькающий шум дверь сналету распахнулась, и в проеме показалась тетя Соник, неопрятно-необъятная, как мечты идиота, вся в чалме из бигудей и полотенец, дымя сигареткой в углу рта.
     В ответ на нечленораздельное бухтенье враз сникшего горного племянника - куда только подевалось его
знаменитое красноречие? - суровая дама брезгливо выпустила паровозик дыма и брутально захлопнула металлическую дверь в миллиметре от его длинного носа. Вовремя среагировавший Пончик, тучно колыхнувшись, отпрянул на лестничную площадку.
     - Ты не удивляйся,- пытался успокоить бледного побратима непробиваемый Гришик,- это у нее характер такой гордый - семейная черта,- а так она очень меня любит, души не чает. Я бы от нее ни за что не ушел, если бы не встретил тебя.
    Минут через пять видение шокирующей тети Соник повторилось. Из разверзтой двери пулеметной очередью вылетали чемоданы, баулы, авоськи, несессер и барсетка поверженного нахлебника.
    Полупарализованная бабушка Пончика ничему не удивлялась от старости: ни странностям мира, ни людским страстям,- и лишь гришикин папик, подъехавший чуть позднее, вводил ее в недоумение. Он обладал, по мнению бабушки, педагогическими талантами Песталоци, Ушинского и Макаренко вместе взятыми, поэтому воспитательный процесс папика, однажды начавшись, как пошел, так уже никогда и не прекращался, даже если бы Гришик враз достиг бабушкиного возраста.
    Появляясь в доме, папик увенчивал телевизор своей кепкой-аэродромом, обувал теплые тапочки, потянувшись, хрустел занемевшими суставами, и вальяжно расслаблялся в кресле:
    - Гришик, ты зубы мыл?
    - Мыл, папик.
    - Подойди сюда, мальчик мой. Ну-ка, дыхни.
    - ...
    - Свинья! Я - что? - тебе зря зубную щетку покупал? Ну-ка, быстро иди мой зубы, я потом проверю.
   Папик любил начинать рабочий день с просмотра утренней гимнастики по телевизору, причем не обременял окружающих гробовым молчанием, а темпераментно комментировал все телодвижения спортсменок, будто это был международный футбольный матч. Вторым по значимости видом спорта для макаренковского адепта было фигурное катание, подвергавшееся вулканическим извержениям эмоций во время падений несчастных фигуристок. Воспитательные акты между тем не прерывались.
     - Гришик, деточка моя, где твои чувяки? Я - что? - тебе зря чувяки из деревни привез? Ты почему ходишь без чувяк?
     От такой катастрофической жизни бедный мальчик вскоре запел. Фольклором он увлекся в ванной, единственной запираемой в квартире комнате. Через месяц соседи Пончика по пению научились безошибочно определять, что у Гришика банный день:
    К черту - финку из-под лопатки,
    Может быть, мертвец оживет.
    Полюби вихрастых, лобастых,
    Не пинай их ногами в живот...
    Поддавшись на авантюру, Пончик вот уже второй день таскался с другом по горам, гоодам и весям, концентрированно пережив больше приключений, чем за несколько предыдущих студенческих лет. Неугомонный Гришик лихо перескакивал уступы и горланил пошлятину, распугивая в ущельи целомудренные райские яблочки на ветвях дичков, цеплявшихся за склон:
     Будут плакать клены желтою листвой,
     Милая, родная, ты умрешь  со мной...
     Начался очередной - какой уже по счету? - подъем, камни предательски осыпались из-под ног беглецов.
Тропинка кокетливо вихляла перед выходом на шоссе, то показывая отвесный горб, то услужливо стелясь параллельно серпантину автотрассы. Гришику - что спуск, что подъем - поет себе  и поет:
     Чебуреки чирные,
     Чирики чифирные,
     Черкани чечеточку,
     Чуфел-молочай...
     Лишь изредка певец рвал мотив на круче во имя равновесия, душа колючие горла кустарников, да натягивая тетиву девичьих стволов. Если он насиловал райские яблоньки в лощинках, они, распрямляясь, обдавали утренними слезами отстававшего попутчика, а чуть повыше деревца уже только сухо возмущались, трепыхаясь застигнутой врасплох птицей да рассеянно соря плодами.
     Гришику все нипочем:
     Я испил эту чашу до дна,
     Рябь цветов пред очами забегала,
     Вот и ты только в смерти бледна,
     А живая была очень белая...
     Внезапно куплеты барда, десантировавшегося в лощину на гребне камнепада им увлекаемого , оборвались. Обеспокоенный друг отвлекся от туманных воспоминаний и вернулся к реалиям ходов конем, оперативным спускам и резвым марш-броскам. Без песен приятеля Пончик потерял звуковой ориентир и теперь напряженно вслушивался в хруст ломаемых веток и проклюнувшиеся в антракте перестуки кузнечиков, дразнилки сверчков, нахальные перекваки и птичий пересвист.
             (Продолжение следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments